17 июля (4 июля по старому стилю Русская Православная Церковь совершает память Царственных страстотерпцев).
Погибла Царская Семья...
И до сих пор этому не хочется верить...
Страшно поверить...
Я невольно уношусь в еще недавнее прошлое, теперь ставшее таким далеким и невозвратным... Я снова вижу их такими, какими видела несколько лет тому назад. Снова проходят отрывочные картины их жизни, которым я была свидетельницей. Я вижу себя девочкой, впервые приехавшей в Царское Село. Вижу этот приветливый городок, в котором мне суждено было провести много счастливых дней. Здесь на глазах моих рос наследник цесаревич, росли великие княжны, росла и я сама.
***
Особенно памятна мне одна всенощная. Я стою в церкви впервые после перенесенной тяжелой болезни. Прислонившись к стене от слабости, я напряженно ожидаю приезда государя. Голова кружится все сильнее, а время тянется все медленнее, и мне горько до слез, что в этот вечер, когда мне так сильно хочется видеть Царскую Семью, она не приедет...
Вдруг скрипнула боковая дверь и широко распахнулась...
Струя свежего морозного воздуха ворвалась в церковь, поколебался свет лампад и свечей; на мгновение передо мной в раскрытую дверь мелькнула снежная дорога. По маленьким ступенькам быстро вошел государь с великой княжной Ольгой Николаевной. Они проходят так близко от меня, что государь задевает меня малиновым рукавом своей стрелковой рубашки. Он становится на своем обычном месте. Сегодня он бледнее обыкновенного, на лице тревога; но через несколько минут сосредоточенной молитвы тревога исчезает, покоем и просветлением дышат умиротворенные черты его лица. Великая княжна Ольга Николаевна иногда оборачивается и смотрит на молящихся. Она слишком юна, чтобы выстоять всю службу в беспрерывной молитве. Она, видимо, хочет себя молитвенно настроить, но, наверное, слишком неотвязно бродят молодые думы в юной головке и путают ее молитвы. Ей хочется разглядеть все лица, проникнуть в манящую, неведомую ей жизнь за высокой оградой дворца.
В церкви становится все жарче; кадильный дым вьется клубами под низкими сводами. Крупные капли пота выступают на бледном лбу государя. Он подзывает к себе адъютанта и тихо просит открыть боковую дверь. Снова видна снежная дорога, на которую падают быстро кружащиеся снежинки. Морозный воздух охватывает меня, пронизывает насквозь ослабевшее после болезни тело. Моя мать, напуганная моей болезнью, с тревогой накидывает на меня шубку и озабоченно спрашивает: не холодно ли мне? Государь оборачивается на мой кашель и замечает, как моя мать меня укутывает. Его глаза с лаской и участием останавливаются на мне, затем он снова подзывает адъютанта, и я слышу тихо, но четко сказанные им слова: «Закройте дверь…» Его приказание исполняется. Мы стоим несколько минут растроганные и взволнованные и затем уходим из церкви, чтобы дать возможность государю снова открыть дверь, дышать морозными притоками свежего воздуха и горячо молиться до конца долгой службы.
***
По дорожке Царскосельского парка идет государь с великими княжнами. Они возвращаются с длинной прогулки вдоль озера среди высоких, опушенных снегом елей. Все, кто встречается им на пути, почтительно кланяются, и ни один из этих поклонов не остается незамеченным и безответным. Лицо государя оживлено, на нем нет обычной грусти и бледности. Он идет легким и бодрым шагом в кругу своих дочерей. Все они красивы, сильны и молоды; от них веет здоровьем и жизнью. Они идут без всякой чинности, они, быть может с точки зрения строгого этикета, даже слишком громко смеются и болтают, слишком быстро перегоняют друг друга, слишком тесно окружают отца... Великая княжна Ольга Николаевна идет с ним под руку, крепко прижавшись к его плечу, и с любовью смотрит ему в лицо. Она что-то слушает и смеется. Великая княжна Татьяна Николаевна идет под руку с другой стороны и тоже крепко сжимает руку отца и что-то быстро-быстро говорит. Младшие княжны то забегают вперед, то идут позади. Их глаза лукаво горят, а самая младшая придумывает новую шалость, забивая снег за отвороты своей бархатной шубки. Государь радостно смотрит на них. Он словно гордится ими перед встречными, он рад, что ими любуются. Его синие добрые глаза словно говорят всем: «Посмотрите, какие у меня славные дочери. Они не только мои, но и ваши; они – русские».
В доме нашем часто бывали близкие к государю лица. Зная мою любовь к цесаревичу и к великим княжнам, они много рассказывали мне о их жизни, об их характерах и проказах. Я жадно слушала эти рассказы, и крепко запечатлевала их моя детская память.
Наследник цесаревич имел очень мягкое и доброе сердце. Он был горячо привязан не только к близким ему лицам, но и к окружающим его простым служащим. Никто из них не видел от него заносчивости и резкого обращения. Он особенно скоро и горячо привязывался именно к простым людям. С интересом и глубоким вниманием вглядывался он в жизнь простых людей, и часто у него вырывалось восклицание: «Когда я буду царем, не будет бедных и несчастных, я хочу, чтобы все были счастливы».
Все его учителя говорили мне о выдающихся способностях цесаревича, о его большом пытливом уме и о трудных вопросах, им задаваемых. Все восхищались благородством его характера, добротой и отзывчивостью его сердца. Один из самых близких к нему учителей говорил мне: «В душе этого ребенка не заложено ни одной скверной или порочной черты; душа его – самая добрая почва для всех добрых семян; если суметь их насадить и взрастить, то Русская земля получит не только прекрасного и умного государя, но и прекрасного человека».
***
На одной из станций, мимо которой проезжал царский поезд, возвращавшийся из Ливадии, к государю подошел с просьбой один из железнодорожных чиновников. Он был обременен слишком большой семьей, и жалованья его не хватало на ее прокормление. Государь ласково выслушал его и сказал: «С этого дня ты будешь получать от меня еще тридцать рублей в месяц». Маленький цесаревич, стоявший подле государя и внимательно слушавший чиновника, положил свою пухленькую ручку на его рукав и сказал: «А от меня будешь получать сорок».
Любимой пищей цесаревича были «щи и каша и черный хлеб, которые едят все мои солдаты», как он всегда говорил. Ему каждый день приносили пробу щей и каши из солдатской кухни Сводного полка; цесаревич съедал все и еще облизывал ложку. Сияя от удовольствия, он говорил: «Вот это вкусно, не то что наш обед». Иногда, почти ничего не кушая за царским столом, он тихонько пробирался со своей собакой к зданиям царской кухни и, постучав в стекло окон, просил у поваров ломоть черного хлеба и втихомолку делил его со своей кудрявой любимицей.
***
Цесаревич не был гордым ребенком, хотя мысль, что он будущий царь, наполняла все его существо сознанием своего высшего предназначения. Когда он бывал в обществе знатных и приближенных к государю лиц, у него появлялось сознание своей царственности.
Однажды цесаревич вошел в кабинет государя, который в это время беседовал с министром. При входе наследника собеседник государя не нашел нужным встать, а, лишь приподнявшись со стула, подал цесаревичу руку. Наследник, оскорбленный, остановился перед ним и молча заложил руки за спину; этот жест не придавал ему заносчивого вида, а лишь царственную, выжидающую позу. Министр невольно встал и выпрямился во весь рост перед цесаревичем. На это цесаревич ответил вежливым пожатием руки. Сказав государю что-то о своей прогулке, он медленно вышел из кабинета. Государь долго глядел ему вслед и наконец с грустью и гордостью сказал: «Да. С ним вам не так легко будет справиться, как со мною».
Цесаревич, русский всей душой, любил русские сказки. Но у него не было пушкинской няни, которая зимними вечерами рассказывала бы ему сокровища русской народной поэзии... У цесаревича было много книг и учителей. Он мог на блестяще изданных страницах прочесть об Иванушке-Дурачке, о Бабе-Яге, о Жар-Птице, о Коньке-Горбунке; он мог бы учителей своих заставить рассказать себе, как темной ночью Серый волк мчался с Аленушкой по дремучим лесам, как витязи за правдой-матушкой собирались в дальние края; но не учителей спросил цесаревич об этом сказочном и правдивом царстве, созданном нашим народом, а обратился он к незатейливым рассказчикам, у них захотел он узнать родные сказки. С большими трудностями и волнениями, при помощи своего дядьки, приводил он вечерами в свою комнату солдат сказочников из Сводного или Конвойного полков. О них сообщали цесаревичу его простые друзья-солдаты, всегда готовые столпиться вокруг сказочников, послушать, как они «сказки сказывают».
Солдата приводили, когда цесаревич уже ложился спать, после того как государь и государыня благословят его на тихий, спокойный сон; солдата вводили в его опочивальню и из предосторожности сажали под кровать цесаревича, так как в спальню могла каждую минуту войти государыня, чтобы взглянуть тревожным и любящим взглядом на сына. Для цесаревича в этих случаях было достаточно одной секунды, чтобы накрыться одеялом и притвориться крепко спящим. Целые часы проводил он, свесившись головой с кровати, из-под которой он узнал все русские сказки во всем их богатстве и глубине. Государыня узнала об этих ночных рассказах случайно, войдя в комнату, когда цесаревич так увлекся приключениями Вовы-Королевича, что не слыхал ее тихих шагов, а все дальше и дальше сползал с постели к голове сказочника.
Жизнь княжон не была ни веселой, ни разнообразной. Воспитывались они в строгом патриархальном духе, в глубокой религиозности. Это и воспитало в них ту веру, ту силу духа и смирения, которые помогли им безропотно и светло вынести тяжелые дни заточения и принять мученическую смерть.
Государыня не позволяла княжнам ни одной секунды сидеть без дела. Они должны были быть всегда занятыми, всегда находиться в действии. Чудные работы и вышивки выходили из-под их изящных, быстрых ручек. Внешне однообразную свою жизнь княжны наполняли веселием своих жизнерадостных и живых характеров. Они умели находить счастье и радость в малом. Они были юны не только своими годами, но были юными в самом глубоком смысле этого слова; их радовало все: солнце, цветы, каждая минута, проведенная с отцом, каждая короткая прогулка, во время которой они могли посмотреть на толпу; они радовались каждой улыбке незнакомых им прохожих; они сияли всем лаской и яркими красками цветущих русских лиц. Везде, где они появлялись, звучал их веселый звонкий смех. Никто и никогда не чувствовал себя с ними стесненно, их простота делала всех такими же простыми и непринужденными, какими они были сами.
Я никогда не забуду, как один молодой солдат и старенький мужичок (наверное, его отец) смотрели на проезжавших княжон. Мужичок говорил старческим, растроганным голосом: «Теперь, когда их, родимых, увидал, и помереть можно. Ей-Богу. А как хороши-то, сердечные... Какие ласковые... Точно солнышко ясное прокатило... А кланялись-то как, точно знают меня... умереть бы теперь, не сходя с этого места...». Это было на широкой снежной поляне, недалеко от Феодоровского собора, под звон колоколов.
***
В 1914 году я увидела Царскую Семью только зимой, когда роковая война была уже в полном разгаре.
С горячим восхищением и уважением смотрели все в первые дни войны на женщин в белых косынках, с крестами на груди; все чаще и многочисленнее мелькали эти косынки на улицах и в домах.
И вот в таких же косынках сестер милосердия увидела я старших великих княжон в мой первый приезд в Царское Село после объявления войны. Полтора года тому назад я оставила их еще беспечными веселыми девочками и вдруг увидела двух совершенно выросших молодых девушек.
Весь день великих княжон был посвящен раненым; им они отдавали всю любовь, всю ласку и заботу своих богатых любовью и отзывчивостью душ; жизнь раненых стала их жизнью, над ними они склонялись с глубокой любовью и нежностью, у их изголовий проливали слезы сострадания, из-за них часто не спали ночей, смертью кого-либо из них глубоко огорчались, выздоровлению радовались со всей силой своих впечатлительных душ.
Две старшие великие княжны были настоящими, окончившими курс, сестрами милосердия. Две младшие: Мария и Анастасия Николаевны работали на раненых шитьем белья для солдат и их семей, приготовлением бинтов и корпии; они очень сокрушались, что, будучи слишком юны, не могли стать настоящими сестрами милосердия, как великие княжны Ольга и Татьяна Николаевны.
Все врачи, видевшие великую княжну Татьяну Николаевну за ее работой, говорили мне, что она прирожденная сестра милосердия, что она нежно и бесстрашно касается самых тяжелых ран, что все ее перевязки сделаны умелой и уверенной рукой.
Великую княжну Ольгу Николаевну все обожали, боготворили; про нее больше всего любили мне рассказывать раненые.
Однажды привезли новую партию раненых. Их, как всегда, на вокзале встретили великие княжны. Они исполняли все, что им приказывали доктора, и даже мыли ноги раненым, чтобы тут же, на вокзале, очистить раны от грязи и предохранить от заражения крови. После долгой и тяжелой работы княжны с другими сестрами размещали раненых по палатам.
Усталая великая княжна Ольга Николаевна присела на постель одного из вновь привезенных солдат. Солдат тотчас же пустился в разговоры. Ольга Николаевна, как и всегда, и словом не обмолвилась, что она великая княжна.
– Умаялась, сердечная? – спросил солдат.
– Да, немного устала. Это хорошо, когда устанешь.
– Чего же тут хорошего?
– Значит, поработала.
– Этак тебе не тут сидеть надо. На фронт бы поехала.
– Да моя мечта – на фронт попасть.
– Чего же. Поезжай.
– Я бы поехала, да отец не пускает, говорит, что я здоровьем для этого слишком слаба.
– А ты плюнь на отца да поезжай. Княжна рассмеялась.
– Нет, уж плюнуть-то не могу. Уж очень мы друг друга любим.
Однажды государь приехал в лазарет, в котором работали великие княжны. Сев у постели одного из солдат, он заботливо начал расспрашивать его, всем ли он доволен и хорошо ли за ним ухаживают.
– Так точно, ваше величество, всем доволен; прямо хоть и не поправляйся, – ответил раненый. – Но потом, что-то вспомнив, добавил: – Вот только, ваше величество, сестры малость забывчивы... Намеднесь дал я вот этой сестричке... вон, что там стоит, веселенькая такая... курносенькая... дал я ей десять копеек на папиросы, а она ни папирос, ни денег не несет...
– Ольга, – позвал сестру государь, – что же ты поручения не исполняешь? Папиросы обещала принести и забыла?
Великая княжна потупилась.
– За это вели купить ему на рубль. Бедный солдат после этого целый день все охал:
– На кого пожаловался-то... На царскую дочку... Господи, грех-то какой.
С.Я. Офросимова (По альманаху «Русская летопись», 1925 г., Париж).
Журнал Славянка № 40 июль-август 2012г.